expertmus (expertmus) wrote,
expertmus
expertmus

Categories:

«Рублев – это вообще «пустое место». Мой фильм не о Рублеве» (Андрей Тарковский)

29 июля 2017 г. в Суздале прошла церемония открытия памятника режиссеру Андрею Тарковскому, 85-летие которого отмечается в этом году. Монумент высотой 4,5 м водружен на берегу реки Каменки, возле Спасо-Ефимиева монастыря, где 50 лет назад проходили съемки фильма Тарковского «Андрей Рублев» (см. фото).


Памятник скульптора Марии Тихоновой (см. фото) представляет собой колокол, на фоне которого стоит Андрей Тарковский и два главных персонажа фильма «Андрей Рублев», по правую руку от режиссера - литейщик Бориска, а по левую – всемирно известный иконописец Андрей Рублев († 17.10.1428). На одной из сторон монумента отлита также репродукция шедевра прп. Андрея Рублева «Живоначальной Троицы» из Троице-Сергиевой лавры. По словам автора памятника, «Троица присутствовала на протяжении трех лет - «Троица» рублевская и троица - те, кто присутствует сейчас».



В связи с этим редакция официального Блога научного коллектива ФГБУК «Центральный музей древнерусской культуры и искусства имени Андрея Рублева» предлагает вниманию всей многотысячной аудитории своих друзей и читателей отрывок из новой книги своего давнего коллеги Валерия Николаевича Сергеева: http://expertmus.livejournal.com/106768.html

Наш коллега, в прошлом - один из старейших сотрудников Музея имени Андрея Рублева Валерий Сергеев (см. фото), которому тоже довелось немало претерпеть от погрязшей в беззакониях музейной администрации, в ходе подготовки к празднованию 600-летия Куликовской битвы опубликовал свое жизнеописание прп. Андрея Рублева в серии «ЖЗЛ» (1981), переизданное в 1990 г.


Оригинал взят у expertmus в Андрей Рублев / Жизнь замечательных людей

Новая книга В.Н. Сергеева «Евгений Климов» – биография одного из крупнейших культурных деятелей русского Зарубежья XX века Евгения Евгеньевича Климова (1901-1990) – художника, искусствоведа, писателя – мемуариста и мецената. Большая часть его трагически сложившейся и закончившейся жизни прошла далеко за пределами России, но была посвящена беззаветному служению русской культуре.

См. также по данной теме

Игумен Никон (Воробьев): «Я открыл свое объяснение "Троицы" Рублева»: http://expertmus.livejournal.com/175207.html

Фрески гениального иконописца Андрея Рублева подпалил Тарковский во время съёмок фильма: http://expertmus.livejournal.com/144240.html

Тарковский сделал из Андрея Рублева католика: http://www.atarkovsky.ru/articles/293/

Читателям этой книги уже хорошо известно, какое значение в творческой судьбе Климова имело его обращение к образу преподобного Андрея Рублева, и особенно, к прославленной рублевской «Троице». И так уж случилось и таковы, порой, требования литературного жанра, что действующими лицами в этой главе поневоле окажутся не только сам Евгений Евгеньевич Климов, но и два других «героя» – Александр Исаевич Солженицын, а также сам автор этой книги.

Начну с того, что Климов однажды запишет в своем дневнике: «27 августа 1982 г. Алеша прислал мне книгу В. Сергеева "Рублев". Очень хорошо написано, и я решил послать Сергееву письмо. Посмотрим, ответит ли на мой вопрос о правом Ангеле иконы «Троица».



Месяца полтора спустя, я, действительно, получил от Евгения Евгеньевича письмо, датированное 27 сентября 1982 г. В нем художник, в частности, спрашивал: «Ангелы на иконе «Троица» Рублева сидят за престолом, на котором стоит жертвенная чаша. По жестам рук можно увидеть, что центральный и левый ангелы благословляют чашу, а правый готовится эту чашу принять. Кто же должен эту чашу принять? Есть только один ответ – Христос. В.Н. Лазарев совершенно отрицает такую трактовку. (См. В.Н. Лазарев. «Андрей Рублев и его школа». Стр. 63). Что Вы можете сказать по этому поводу?».

Вернувшись тогда из отпуска, который провел в костромской деревне, я незамедлительно отправил ответ, в котором подробно и обстоятельно возражал против такой, на мой взгляд, ошибочной трактовки Климовым центральной проблемы рублевской «Троицы» – какие из изображенных на этой иконе ангелов символизируют образы Бога-Отца, Бога-Сына и Святого Духа – «Троицы «единосущней и нераздельней» Это было обширное послание, точнее, целый маленький трактат, где со ссылками на соответствующую литературу и иконографические аналогии утверждалась мысль, что левый ангел – это символ Бога – Отца, а здание за ним – знак Божественного Домостроительства, исходящего, согласно учению Церкви, от первой ипостаси Божественной Троицы. Этот аргумент надежно подкреплялся надписью на виденной мною иконе XVI века из широко известного собрания митрополита Никодима (Ротова), где над левым ангелом яркой киноварью по темно-синему фону было выведено «Бгъ Отцъ» (совершенно потрясающее собрание икон находилось на даче Никодима (Ротова) в Серебряном Бору – ред.)…  Кроме того, на древнейшей датированной реплике с рублевской иконы – «Троице» 1494 – 1495 гг. работы художника из Иосифово-Волоколамского монастыря Паисия сохранились утраченные на рублевском оригинале символы … На нимбе среднего ангела «Троицы» Паисия – перекрестье и греческая надпись, что значит «Сущий», от века существующий (микроскопическое исследование рублевского шедевра, проведенное уже в наше время, так же выявило остатки киноварного перекрестья в нимбе среднего ангела)…  Обращение к «Троице» 1494-1495 гг. позволило осмыслить еще одну загадочную утраченную деталь в произведении Андрея Рублева – слегка разомкнутые пальцы на руке правого ангела, положенной на престол. У Паисия, как это было у его предшественника, этот ангел держит частицу белого хлеба.

… в тогдашнем советском искусствоведении царила полная путаница и разнобой в определении ипостасных отношений в рублевской «Троице», связанные с незнакомством наших авторов с блистательной статьей на эту тему Малицкого, публикованной в одном из томов чешского издания «Seminarium Kondakovianum», на которую я, главным образом, и опирался. В этом вопросе ошибался даже такой серьезный исследователь как архиепископ Сергий (Голубцов), который на мои аргументированные возражения в беседе с ним ответил только: «Валерий Николаевич, я ничего не могу возразить Вам, но я долго молился, и мне показалось так, как я написал». Это был аргумент трогательный, но, весьма далекий от научного!

К сожалению, это мое письмо в архиве Климова не найдено, а то обстоятельство, что ответа на него я так и не получил, скорее всего, свидетельство «шалостей» советской цензуры, которая по старой привычке и раньше не раз бесцеремонно изымала мою зарубежную корреспонденцию.

Между тем, в одном из номеров нью-йоркского «Нового журнала» за 1982 г. в разделе «Библиография» была опубликована заметка Климова «Две книги об Андрее Рублеве», в которой Евгений Евгеньевич писал: «Есть в СССР издательство «Молодая гвардия», которая выпускает серию биографий под общим названием «Жизнь замечательных людей». Эта серия основана в 1933 году М. Горьким. За истекшие годы выпущено много сотен биографий и среди них, выпущенная в 1960 году, вышла книга В. Прибыткова «Андрей Рублев» (тираж 75.000 экз.). Прошел 21 год, и в том же издательстве, и в той же серии «Жизнь замечательных людей» выходит книга Валерия Сергеева «Рублев» с предисловием акад. Д.С. Лихачева на этот раз в количестве 150.000 экземпляров. Казалось бы, что издательство, видя большой спрос на книгу о Рублеве, могло бы выпустить вторым изданием книгу В. Прибыткова, но за истекшие два десятилетия появилось много новых исследований о творчестве Рублева, игнорировать которые невозможно. Но главное, думается, не в этом. Сейчас взгляд на прошлое русского искусства в СССР изменился, и повторять пошлости В. Прибыткова стало очевидно нежелательным. В книге В. Прибыткова можно прочесть ссылки на статьи Ленина, читаются такие выражения: «Поповщина убила в нем (Рублеве – В.С.) все живое и увековечила мертвое». В. Прибытков добавляет: «Христианские проповеди Рублева, его вера в Бога, объясняемые эпохой художника – все это чуждо нам и не может быть принято… «Святая Троицам наполнялась глубоким человеческим смыслом, не имеющим ничего общего с лицемерием христианства»… «Красота Троицкого собора (в Троице-Сергиевской лавре) останется страшнейшею уликою против церкви и ее лживости»…. Читая теперь книгу Валерия Сергеева «Рублев», изданную в 1981 г., таких плоских выражений, как у В. Прибыткова, в ней не найдешь, как нет в ней и ссылок на Ленина. Напротив, иногда даже не верится, что мысли о глубоком религиозном значении искусства Рублева могли быть опубликованы теперь в СССР, или тут снова какой– то указующий зигзагообразный перст партийной линии?»

Все так, но чутко уловив религиозный пафос моей книги, Евгений Евгеньевич ошибался насчет предполагаемой «зигзагообразной» линии советской идеологии по отношению к религии. Эта «линия» тогда и многие годы спустя была сугубо атеистической, и мне пришлось дорого заплатить за издание моего «Рублева». А сейчас начну с истории создания книги, появление которой в печати до сих пор считаю чудом. Заключив договор с «Молодой гвардией», летом 1978 г. я поехал за благословением на ее издание в Троице-Сергиеву лавру – место вдохновенных трудов Андрея Рублева, где была создана знаменитая его «Троица»… До конца своих дней буду помнить тот жаркий летний день, синеву небес над золотыми лаврскими куполами и в полусумраке монашеской кельи – согбенного седовласого старца, проживавшего здесь на покое любимого и почитавшегося лаврской братией бывшего архиепископа Новгородского и Старорусского Сергия (Голубцова). Владыка Сергий (1906 – 1982) – сын дореволюционного профессора литургики и церковной археологии Московской Духовной академии Александра Петровича Голубцова (1860 – 1911), был человеком высочайшей культуры и самых разнообразных дарований. Художник, иконописец, реставратор, исследователь древнерусского искусства – автор диссертации «Способы воплощения богословских идей в творчестве преподобного Андрея Рублева» и других работ, он отличался истинно монашеской, почти детской простотой и глубоким смирением. Наша неторопливая беседа при тихом свете лампад, теплившихся перед иконами, собственноручно написанными Владыкой, была посвящена загадочным страницам биографии Рублева и касалась вопроса, где и когда преподобный Андрей мог принять монашеский постриг. (Об интересной на сей счет гипотезе Владыки Сергия я написал в своей книге, сославшись на мнение «одного из старейших исследователей творчества Рублева Павла Александровича Голубцова», назвав его мирское, светское имя – употребить в данном случае слово «архиепископ» в те годы было совершенно немыслимо по цензурным соображениям).

… Избежать бдительного атеистического надзора позволяло понимание замыслов и устремлений автора со стороны «двух Юр», моих дорогих друзей – редакторов серии ЖЗЛ Юрия Ивановича Селезнева и Юрия Михайловича Лощица, поддержка издания авторитетными писателями патриотического направления Михаилом Петровичем Лобановым и Вадимом Валерьяновичем Кожиновым. Блистательное по форме и глубокое по содержанию предисловие к книге, написанное Дмитрием Сергеевичем Лихачевым в то, как теперь принято говорить, «идеологическое» время немало способствовало ее выходу в свет.

И в тот самый памятный для меня 1981 – год первого издания книги – поначалу все складывалось как будто вполне благополучно. Одна за другой выходили положительные на нее рецензии – в газете «Литературная Россия», в журналах «Москва», «Волга», «Литературная учеба», кажется, еще где-то… Но вскоре началась умело руководимая «искусствоведами в штатском» дикая травля в мой адрес в Музее имени Андрея Рублева, где я тогда работал. А через год орган атеистов – журнал «Наука и религия» разразился сразу в трех номерах разгромной статьей, в которой бдительный автор по фамилии Шамаро (от западно-русского «шмарить – сечь кнутом», согласно словарю Даля) Александр Александрович выступил с доносом, заявив – у страха глаза велики – что моя книга, якобы больше походит на учебник богословия, чем на сочинение об искусстве, хотя речь в ней шла об элементарных сведениях историко-церковного характера, необходимых для понимания произведений Рублева. В результате, по совету «доброжелателей» из КГБ, я вынужден был «по собственному желанию» покинуть музей на девятнадцатом году плодотворной в нем работы. В день ухода из любимого музея у меня случился тяжелый сердечный приступ, определенный врачами как предынфарктное состояние. Мне было тогда всего сорок два года…

Зимой 1977 г. Климов впервые увидел фильм режиссера Тарковского про Андрея Рублева. Свои впечатления он, по обыкновению, запишет в дневнике: «2 февраля. Были вчера на фильме «Андрей Рублев». Не художественно, даже противно местами. Ужасов наворочено масса и ни к чему, т.е. они нисколько не помогают понять мир Рублева, мир благостный, мудро-прекрасный. Монахи все злые, чуть ли не «матюкаются», ни одной сцены где-бы Рублев писал фрески, или иконы, сцены привязанного к столбу Рублева с объятиями девки настолько омерзительны, что смотреть тошно. Разговор Рублева с умершим Феофаном Греком совершенно неубедителен. Отливка колокола никакого отношения к Рублеву не имела, но занимала большую часть второй части. Никаких пояснений к показанным иконам во второй части не было. Русалии в ночь Иванова дня абсолютно не причастны Рублеву. Не были показаны ни Троице-Сергиевская Лавра, откуда вышел Рублев, ни Андроников монастырь, где он скончался. Роспись Успенского Собора во Владимире также показана не была».

Характеристика Климова этой модной киноленты профессионально взвешена и убедительна. Как знаток творчества великого художника Древней Руси и автор статьи о нем, которой открывается вышедшая за три года до того его книга «Русские художники», начинает с того, что в фильме «много и чего не надо «наворочено» и, атмосфера там совершенно не рублевская, а дальше кратко и четко перечисляются те сцены, которые никакого отношения к биографии Рублева не имеют, а также указывается на отсутствие важных сведений из его жизни. И уж совсем убийственное замечание, что художник нигде не показан за какой-либо конкретной работой над иконами или фресками. И это фильм об иконописце! Словом, все «не художественно», «местами противно», «омерзительно» и «неубедительно», по собственным словам Евгения Евгеньевича.

Уже в марте того же 1977 г. он получит выписанную из России и вышедшую за год до того книгу профессора Московского университета искусствоведа Михаила Андреевича Ильина «Искусство Московской Руси эпохи Феофана Грека и Андрея Рублева», внимательно им прочитанную и одобренную в дневниковой записи. Некоторое время спустя в который уже раз он перечтет книгу Дмитрия Сергеевича Лихачева 1962 г. издания «Культура Руси времени Андрея Рублева и Епифания Премудрого», восхищаясь глубокими мыслями автора о русском Предвозрождении.

Было бы большой смелостью утверждать, что эти штудии как-то связаны с намерением Климова печатно выразить свои недоумения по поводу упомянутого фильма.
Но несколько лет спустя, 3 августа 1983 г., когда Евгений Евгеньевич гостил в доме Солженицыных в их американском имении в штате Вермонт, в его дневнике появится следующая запись: «Александр Исаевич спросил меня, почему я ничего не написал о фильме «Андрей Рублев»? Он возмущен этим фильмом и хочет написать о нем, но хотел бы предварительно еще раз просмотреть его»… На следующий день, 4 августа Евгений Евгеньевич специально прочтет по просьбе Солженицына лекцию об Андрее Рублеве – несомненное свидетельство его участия в подготовке резко отрицательной солженицынской статьи-эссе «Фильм о Рублеве», публикованной в Вестнике русского христианского движения (в № 141 за 1984 г.).

Что касается самого некогда запрещенного в советской России, а затем широко разрекламированного и у нас, и на Западе фильма, то справедливые упреки в его адрес Солженицын начинает с критики настороженно-двусмысленного отношения его авторов к христианству. («За все эти три часа ни одному православному не разрешат даже перекреститься полностью и истово, четырьмя касаниями», а чтение Экклезиаста «идет «под жевание огурца») – обстоятельство, отчасти объясняемое писателем цензурными рогатками, главным же образом, тем примитивно-плоским пониманием веры Христовой, которое было характерно для советской интеллигентской «образованщины» 1960-х годов. В результате, по мнению автора статьи, в фильме происходит подмена – «вся атмосфера уже четыреста лет народно-настоянного в Руси христианства, – та атмосфера благой доброжелательности, покойной мудрости жизненного опыта, которую воспитывала в людях христианская вера сквозь череду невыносимых бедствий, подменена «протянутой цепью уродливых жестокостей, к которым автор проявляет интерес натурального показа, втесняя в экран, чему вовсе бы там не место… Тут жестокости, произвольно и без надобности притянутые автором, из какого-то смака. Мало ему показать избиения, пытки, прижигания, заливку расплавленного металла в рот, волок лошадью, дыбу, - ещё надо изобразить и выкалывание глаз художникам: бродячий всемирный сюжет, не собственно русский, нигде на Руси не засвидетельствованный летописно.

Напротив, должен бы автор знать, что дружины художников, и того же Феофана, и того же Рублёва, по окончании дела свободно переходили из одного храма в другой, от храмовой работы к княжеской или к украшению книг, – и никто им при этих переходах не выкалывал глаз». «Если бы так уж глаза кололи, – резонно замечает писатель, – кто бы по Руси настроил и расписал столько храмов? Зачем же это вколочено сюда? Чтобы сгустить обречённую гибельность и отвратность Руси? Или (что верней) намекнуть на сегодняшнюю расправу с художниками в СССР?»

«Но полно, – вопрошает Солженицын, – XV ли именно это век? Это – ни из чего не следует… Трактовка «вообще древней Руси» – и получается не реальная древняя Русь, а ложно-русский «стиль», наиболее податливый и для разговорных спекуляций, смесь эпох, полная «вампука»... Это «цветущее, напряжённое время национального подъёма, – и где же в фильме хотя бы отсветы и признаки того? Ни в едином штрихе. …Весь творческий стержень иконописной работы Рублёва обойден, авторам фильма не дано почувствовать, что у Рублёва поиски идут на немыслимых высотах, когда иконописцу удаётся создать с немалых художественных высот русского XV века – ещё выше: произведение вечности… Но Рублёв в фильме – это переодетый сегодняшний «творческий интеллигент», отделённый от дикой толпы и разочарованный ею». Основной тезис автора эссе в том, что фильм имеет лишь формально – косвенное отношение к реальному историческому образу Андрея Рублева и его эпохе, и, как это ни парадоксально, целиком совпадает с откровениями о своем творении самого режиссера, слышанные мною от него лично...

Осенью далекого теперь 1964 г. довелось мне вместе со съемочной группой фильма «Андрей Рублев» принять участие поездке в Ферапонтов монастырь. Съемочная группа во главе с режиссером ехала туда в поисках подходящей натуры. Сам я никакого отношения к этому фильму не имел, просто присоединился к ним, снимавшим до этого в Рублевском музее, чтобы посмотреть фрески Дионисия – со стороны искусствоведческой, консультантом фильма считался вездесущий Савелий Ямщиков (к концу своих дней он стал почему-то именоваться Саввой). Уже в дороге все участники поездки как-то быстро сошлись и подружились. Во время одного из веселых дружеских застолий в Кириллове – в нем принимали участие остроумец Савелий-Савва и милейшие люди – великий кинооператор нашего времени недавно скончавшийся Вадим Иванович Юсов, один из художников фильма Женя Черняев, а также сам Андрей Арсеньевич Тарковский, – дернуло меня за язык высказаться по поводу некоторых фактических несообразностей уже знакомого мне сценария Михалкова-Кончаловского. На эту критику Тарковский, обычно почти ничего не пивший, но немного выпив, впадавший в задор и откровенности, решительно заявил следующее: «Рублев – это вообще «пустое место» (так и выразился, пояснив свою мысль, что о нем якобы «никто ничего не знает»). «Мой фильм, – продолжил он, – не о Рублеве, но о судьбе таланта в России вообще и, если хотите, о моей собственной – он Андрей и я Андрей» – более чем откровенно обозначил свое сомнительное авторское кредо знаменитый к тому времени кинорежиссер.

Тут важно позднейшее свидетельство старого друга Тарковского – упомянутого уже искусствоведа и реставратора Савелия Васильевича Ямщикова, высказанное в одном из его последних телевизионных интервью, что ко времени создания фильма режиссер был не только неверующим, но и позволял себе кощунственные шуточки в адрес веры Христовой: https://youtu.be/a1XV0khZjVQ

От великого писателя, в отличие от большинства «средней» публики, внутренние пороки этого антиисторического, с явным привкусом русофобии фильма не смогли скрыть ни изощренная режиссура, ни блестящие операторская и актерские работы. Шаг за шагом Солженицын прослеживает, как из-за несостоятельного сценария рушится художественная ткань фильма…

Начатая Солженицыным дискуссия в печати еще некоторое время длилась. В издававшемся в Мюнхене журнале «Фобос» Тарковский что-то возражал, утверждая, несмотря на собственное давнее признание, что никаких намеков на современность в его фильме не содержится, а писатель продолжал обличать его несостоятельность с исторической и религиозной точек зрения.

Для нас важно подчеркнуть, что претензии писателя к этому фильму, во многом основывались на мнении Климова, хотя сам Евгений Евгеньевич, после выхода в свет темпераментной и всесторонне аргументированной статьи Солженицына счел излишним высказывать свои замечания в печати.


© Блог научного коллектива Музея имени Андрея Рублева.


Счетчик посещений Counter.CO.KZ - бесплатный счетчик на любой вкус!
Tags: #МузейАндреяРублева, #МузейРублева, #Православие, #икона, #иконопись, #музей_имени_Рублева, andrei rublev, Андрей Рублев, Андроников монастырь, Музей имени Андрея Рублева, СМИ о ЦМиАР, иконопись, исихазм, лекторий, прп. Андрей Рублев († 1428)
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 1 comment